Возрождение интереса к проблемам роста и развития

Задача о механизмах, движущих дифференциацией клеточных масс в ходе онтогенеза, не решена и поныне. Более того, лишь в последние десятилетия осознано все значение ее решения для теории наследственности: она трансформировалась в вопрос о механизмах дифференциальной активности генов, о механизмах образования многих клеточных фенотипов из одного генотипа.

На смену эйфории пришло разочарование. Дополнительным поводом к нему послужила и неверная позиция ряда видных теоретиков экспериментальной эмбриологии. Так, в 1938 году Г. Дриш писал, что причина развития оплодотворенного яйца принадлежит «тотальной потенции, находящейся в яйце как в целом», что она «возникает так же, как план действия в человеческом мозгу, и поэтому не может быть познана». Теперь мы знаем, что такое мнение было ошибочным, и привело к нему неумение дифференцировать клетку в отношении роли отдельных ее частей в наследственности.

Экспериментальную биологию уже в середине 30-х годов обвинили в «метафизическом тупике» (Л. Я. Бляхер). Ныне ясно, что это было незаслуженное обвинение, что здесь мы сталкиваемся с классическим постулатом несолидности: современники не поняли значения открытий экспериментальной эмбриологии, в действительности имеющих непреходящее значение для теории наследственности. Но об этом еще пойдет речь.

Здесь отметим лишь, что, как ныне установлено, важнейшее значение в регуляции формообразовательных процессов имеют не отдельные единичные вещества, а изменение соотношения многих биохимических компонентов (балансовая регуляция), то есть не только качественные, но и количественные взаимодействия веществ-организаторов. «Теперь мы знаем, - отмечает К. Дерфлинг, - что регуляция процессов развития всегда осуществляется путем сложного взаимодействия фитогормонов». И гипотезу о существовании специфических органообразующих веществ, например «ризокалина», стимулирующего рост корней, или «флоригена», индуцирующего цветение, пришлость отвергнуть. Тем не менее заблуждения живучи - и поныне исследователи подчас пытаются ограничиться изучением лишь качественного состава веществ, стимулирующих формообразовательные процессы.

К 50-м годам интерес к экспериментальной эмбриологии спал, что в известной степени было обусловлено формированием молекулярно-генетического направления в учении о наследственности. Лишь ближе к 70-м годам, отметил С. Г. Васецкий, начинается «возрождение интереса к проблемам роста и развития». Высшую степень актуальности, полагает М. Зуссман, приобрел вопрос об объединении данных морфологии, биохимии и генетики в рамках единой, синтетической науки о наследственности, возрождающей подходы экспериментальной эмбриологии.

В ряду исследователей, обративших внимание на необходимость возрождения экспериментально-эмбриологического направления в теории наследственности, Н. В. Тимофеев-Ресовский, Б. Л. Астауров, Л. Вольперт, Э. М. де Робертис, Дж. Б. Гердон. Одной из важнейших для теории наследственности стала задача объяснить, как «работает» обратная связь в онтогенезе, как продукты жизнедеятельности, «продукты биосинтеза, особенности цитоплазматической дифференцировки и всей целостной системы развивающегося организма дирижируют инструментами генного оркестра» (Б. Л. Астауров, Л. И. Корочкин). Нетрудно понять, что в решении этой задачи совершенно невозможно обойтись без помощи экспериментальной эмбриологии.